Неточные совпадения
Что, право, думают, мне
разве не больно?
разве я не отец?
—
Что ж другое?
Разве пеньку? Да вить и пеньки у меня теперь маловато: полпуда всего.
—
Разве эдак! — сказал Чичиков и подумал про себя: «А это, однако же, кстати,
что он дает взаймы: в таком случае завтра можно будет привезти».
Так и быть: о характерах их, видно, нужно предоставить сказать тому, у которого поживее краски и побольше их на палитре, а нам придется
разве слова два о наружности да о том,
что поповерхностней.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то,
что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и
разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то
что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
Дома он говорил очень мало и большею частию размышлял и думал, но о
чем он думал, тоже
разве Богу было известно.
— Да
что Коробочка,
разве молода и хороша собою?
— Да за
что же ты бранишь меня? Виноват
разве я,
что не играю? Продай мне душ одних, если уж ты такой человек,
что дрожишь из-за этого вздору.
— Да кто же думал,
что он глупый человек? — проговорила она быстро. — Это мог думать
разве один только Вишнепокромов, которому ты веришь, папа, который и пустой и низкий человек!
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве,
что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят,
разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
—
Что ж,
разве это для вас дорого? — произнес Собакевич и потом прибавил: — А какая бы, однако ж, ваша цена?
— Мертвые в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев
разве пугать по ночам в вашем огороде,
что ли?
— Да ведь это не в банк; тут никакого не может быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже тебя предваряю,
что я совсем не умею играть,
разве что-нибудь мне дашь вперед.
— Никогда, никогда, Анна Григорьевна! Позвольте мне вам заметить,
что я очень хорошо себя знаю; а
разве со стороны каких-нибудь иных дам, которые играют роль недоступных.
Один-одинешенек,
разве где-нибудь в окошке брезжит огонек: мещанин ли городской тачает свою пару сапогов, пекарь ли возится в печурке —
что до них?
Разве мы не знаем сами,
что есть много презренного и глупого в жизни?
— Уж извините, Софья Ивановна! Уж позвольте вам сказать,
что за мной подобных скандальозностей никогда еще не водилось. За кем другим
разве, а уж за мной нет, уж позвольте мне вам это заметить.
— Я, брат, это знаю без тебя, да у тебя речей
разве нет других,
что ли?
Никак бы нельзя было сказать, какая страна положила на нее свой отпечаток, потому
что подобного профиля и очертанья лица трудно было где-нибудь отыскать,
разве только на античных камеях.
А
разве вот
что: жили в одном отдаленном уголке России два обитателя.
Щеки и подбородок выбриты были так,
что один
разве только слепой мог не полюбоваться приятной выпуклостью и круглотой их.
Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка подумать,
что на щепке может
разве прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не целых пять; но не приходит ему в то время соображение в голову, и он хватается за щепку.
— Да
что в самом деле… как будто точно сурьезное дело; да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак
разве станет держать их при себе и платить за них подати!
— Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?..
Что, я
разве друг его какой?.. или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей… А мало ли с кем я не жил?..
— «
Что же?
разве ты песнею зазывала счастье?» — «Где поется, там и счастливится».
— Ну, так
что ж? А
разве это секрет?
—
Что же, — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, —
разве вам не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может, думаете,
что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
— А
что?
разве у вас уж нынче все общее? и благодарность?..
— Господин прапорщик! — сказал я как можно строже. —
Разве вы не видите,
что я к вам пришел?
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может так произойти,
что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А
что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть.
Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю,
что все это будет именно так, как по книге, а не иначе!»
— Для
чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос, — для
чего не служу? А
разве сердце у меня не болит о том,
что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой,
разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось вам… гм… ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. —
Разве возможно то,
что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же,
что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте,
что я вам не верю! Не верю!..
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но
чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так
что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то
что ж я сделаю? Мне
разве того теперь надобно? Право, смешно,
что я пошел к Разумихину…»
— А сюрпризик-то не хотите
разве посмотреть? — захихикал Порфирий, опять схватывая его немного повыше локтя и останавливая у дверей. Он, видимо, становился все веселее и игривее,
что окончательно выводило из себя Раскольникова.
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с
чем будешь? — восклицала Соня. —
Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то
что теперь будет!) Да
что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить!
Что с тобой теперь будет!
Все платье его было только
что от портного, и все было хорошо, кроме
разве того только,
что все было слишком новое и слишком обличало известную цель.
— Вовсе не хочется; я так спросил.
Разве нельзя спросить?
Что вы все…
«Черт возьми! — продолжал он почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и я дурак! Да
разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну
что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
— Да куда ты?
Что ты? Да
что с тобой? Да
разве можно так!.. — бормотал совсем потерявшийся Разумихин.
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так
что ж,
что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я
разве хвалил тебе то,
что он руки греет? Я говорил,
что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен,
что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
«Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и
что видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть, —
разве это возможно?.. Гм… — продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, — а футляр, который нашел Николай за дверью:
разве это тоже возможно? Улики? Стотысячную черточку просмотришь, — вот и улика в пирамиду египетскую! Муха летала, она видела!
Разве этак возможно?»
После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни как, ни для
чего это было. Теперь все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она не поверила: «Он, он убийца! Да
разве это возможно?»
Все тверже и тверже укреплялась в нем мысль,
что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек, этот призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, — так
разве дали бы ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать?
— Пожалуй, попозже
разве.
Что ты там устроил?
Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним закрепить, имея в виду детей, и если и оставила ему нечто, то
разве нечто самое необходимое, малостоящее, эфемерное,
чего и на год не хватит человеку с его привычками.
За этою стеной была улица, тротуар, слышно было, как шныряли прохожие, которых здесь всегда немало; но за воротами его никто не мог увидать,
разве зашел бы кто с улицы,
что, впрочем, очень могло случиться, а потому надо было спешить.
— Что-о? Поджидал! Да ты
разве знал,
что и он тамзакладывал? — крикнул Разумихин.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то
разве только по неистощимой своей доброте.
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал,
что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь
чему я рад? — думал он. —
Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!» В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять разом охватили его. Он забылся.